Cum grano salis

Генерал Михаил Иванович Драгомиров в молодости был интеллигентным человеком и преподавателем на кафедре тактики Николаевской академии Генерального штаба.

— Ничего не бойтесь, братцы, — поучал он будущих военачальников, — смело ударяйте в штыки, а наша святая скотинка, она завсегда из любой ситуации вывезет.

В 1866 году государь-император Александр Николаевич отправил Драгомирова на Семинедельную войну Пруссии и Австрии.

— Езжай, Михаил Иванович, да постарайся там Мольтке обскакать. Он, говорят, на лошади сидит плохо, ну а ты прирождённый кавалерист, так уж не подведи.

И Драгомиров поехал и доехал, потому что пользовался прусскими железными дорогами. Он ехал и думал, как ему обскакать Мольтке. Ехал-ехал, думал-думал, а потом его попросили из вагона: мол, приехали — Садова. А с перрона говорят — это город Кёниггрец.

Михайло Иванович вылез, забрал багаж, саблю, прицепил запорожские усы и в этом всём, лихой и красивый, прибыл в прусский штаб. А в штабе король Вильгельм бакенбардами вертит — волнуется. Боится, что кронпринц Фридрих с дивизиями опоздают и сражение при Кёниггреце будет проиграно.

Драгомиров видит, как Бисмарк подъезжает к невозмутимому Мольтке и протягивает ему свой портсигар. «Хочет предложить сигару», — догадывается проницательный Михаил Иванович. «А зачем? Оклад, верно, хороший — вот и раздаёт сигары направо и налево, проклятый временщик!» Драгомиров смотрит на Мольтке, а тот — на портсигар Бисмарка. Секунды тянутся словно вечность, пока генерал наконец не выбирает более длинную из двух сигар.

Бисмарк, довольный подлинным спокойствием начальника Генерального штаба, отъезжает в сторону и улыбается в свои моржовые усы, а для Драгомирова наступает пора действовать. «Обскачу!» — решается он и подъезжает к генералу. Мольтке поднимает на царского офицера печальные умные глаза и молча пыхтит сигарой. Михаил Иванович набирает воздуха и наотмашь, не давая немцу-перцу времени сообразить, спрашивает:

— Командир, бычок оставишь?

Сегодня этот легендарный бычок хранится в храме вооружённых сил России, прямо под фуражкой Гитлера. А обскакавший Мольтке Драгомиров вернулся домой героем и успел ещё подготовить будущего императора Николая Второго к Первой мировой.

Чего ожидает неподготовленный человек, вскормленный на историях о «коварном Альбионе» и «Севастопольской побудке», от британской армии в Крыму? Он ожидает небольшого, но первоклассно технически оснащённого войска, солдаты в котором «ружей кирпичом не чистят», зато лихо высаживаются на берег, провожаемые гудками парового Королевского флота. Ожидает, что все они, от солдат до генералов, — суровые вояки, прошедшие практику во множестве колониальных конфликтов по всему миру. Что недостаток численности с лихвой восполняется профессионализмом.

А что же он получает на деле?

Главнокомандующий армией последний раз воевал при Веллингтоне, в адъютантах железного герцога. Его офицеры в буквальном смысле купили должности, справедливо полагая теперь их своими. Поэтому, если армию и удавалось вытянуть на какие-нибудь манёвры, то дело сводилось к шагистике. Если только шеф какого-нибудь прославленного полка вообще не разворачивался обратно, оскорблённый соседством с «этими болванами». Единственный эффективный командир высадившейся в Крыму армии в силу своей бедности дослужился к этому моменту лишь до полковника.

Разумеется, что на Чёрное море отправились не войска из колоний — те самые «прокуренные» и «прожаренные», а зелёные сопляки из метрополии: формально лучшее, что было у королевства. Эта плохо подготовленная ко всему, кроме парада, орава не имела ни хорошей обозной службы (её оптимизировали, передав гражданским), ни опыта взаимодействия с собственным флотом — традиционная и забавная особенность для морской державы.

Говоря проще, у британцев не было ни нормальных полевых лагерей, ни походных госпиталей, ни службы снабжения. Зато солдаты и офицеры брали с собой жён и женщин, а генералы — своих штатских приятелей, пожелавших поглядеть на войну. Естественно, что и погрузка, и высадка в Крым происходили с чудовищной бестолковостью и примерным запозданием по всем срокам, всякий раз отставая от французского союзника.

В связи с этим завораживает уверенность британского правительства, отправившего такое войско на Севастополь — одну из двух главных военно-морских баз Российской империи, располагавшей миллионной армией. Как если бы человек с сосулькой бросился колоть огромную, поросшую мхом глыбу, а та возьми… и расколись.

Почему?

Во-первых, потому что, находясь в обороне или безнадёжно перемешавшись в атаке, английские, шотландские и ирландские солдаты умели выстраиваться в «тонкую красную линию» — задача тактически не сложная, зато позволявшая реализовать преимущества нарезных винтовок и просто стрельбы по наполеоновским колоннам царской армии. От офицеров тут требовалась лишь личная храбрость, а с ней в британской армии всё было в порядке.

Во-вторых, все вышеперечисленные ожидания от Великобритании были вполне оправданы Францией. Её генералы прошли суровую школу колониальной войны в Алжире, а французская пехота умела перестраиваться в бою, взаимодействуя с полевой артиллерией и собственным флотом. У французов были маркитанки, фуражиры, палатки и санитарные повозки. На всё это техническое великолепие томми могли лишь облизываться, но главное — французы могли и умели наступать.

Естественно, что именно они и выиграли Крымскую кампанию.

Военно-полевого чуда не произошло: в завершающих боях вокруг Севастополя истощённая потерями, совершенно выдохшаяся британская армия не сыграла даже отвлекающей роли — её солдаты просто отказались вылезать из траншей. Тогда это сочли национальным позором, краснея от галльских насмешек. (До 1917 года оставалось ещё много лет.)

Потом обнаружилось, что Наполеон III переиграл и британских дипломатов, Парижским миром проигнорировав большинство требований Великобритании. Неудивительно, что Восточную войну британцы не любят, вспоминая главным образом об «уникальной кавалерийской атаке» Кардигана (как будто прежде кавалерия не брала батарей, ха).

Какие выводы можно сделать? «Британское хитроумие» часто переоценивали за счёт островного положения и связанной с ним морской силы — это раз; без французского участия Крымский десант закончился бы очень печально (если б вообще начался) — это два.

В неофициальном соревновании на самого непрофессионального, бездарного, ублюдского переводчика, которому не книги переводить, а верблюдам хвосты крутить, на первое место с огромным отрывом выходит С. В. Лисогорский.

В далеком 2005 году, когда книжный рынок на постсоветском пространстве переживал бум и бам, когда любой косноязычный мудак-заклепочник мог найти издателя на свою нетленку о легендарном советском танке Т - 28, ЗАО «Центрполиграф» доверило гражданину Лисогорскому перевести исследование немецкого историка Вальтера Гёрлица «Германский Генеральный штаб: история и структура».

Перевод производился с великого английского языка. «Полиграф» помещался в Москве, ответственным редактором служила некая Мы-Мы Подозрова, а печаталось все на газетной бумаге в Нижнем Новгороде — на улице с характерным названием Варварская, дом 32.

Грубой лестью будет сказать, что переводчик С. В. Лисогорский — это криворукий мудак, с отрицательным балансом знаний о предмете своего перевода. Бог с ним, с Генеральным штабом, но он не знает ни немецкой географии, ни английской орфографии. Печатать его перевод нужно было сразу на туалетной бумаге — и платить за него ей же.

Известен ли вам знаменитый кавалерист эпохи Фридриха Великого? Тот, который кирасир, модник, победитель при Росбахе и спаситель при Цорндорфе? Лисогорский нарек Зейдлица Коловратом «фон Седлицем». Генерал Зальдерн стал просто Салдерном, а голландская граница — датской (Dutch, вы понимаете). И — о, ну как иначе-то? — Брауншвейг был записан Брунсвиком. Не слышали про «графа Брунсвика»? Ну а про «Курхессен» слыхали? Про «генерала Гаертрингера»?

Зато страшно повезло Штейну и Шиллеру — они, в отличие от «пастора Стокера», сохранили свои жи-ши пиши через и. Хватило даже на одного из подписантов конвенции Альвенслебена, с легкой руки Лисогорского ставшего Альвеншлебеном. Зато дипломату-затворнику Гольштейну пришлось обернуться «Хольстеном».

Кстати, вы знаете про прусский порт Мамель? Сегодня это литовская Клайпеда. Это я прямо сейчас листаю книжку, произвольно пробегая страницы. О, вот и Грёнер стал Гронером, а Штреземан… угадаете? Правильно, через эс. Ну, это он еще легко отделался.

Никольсбург, вот, переименовали в Николсбург. Спасибо, что не в Николу. С городами переводчик вообще оказался прихотлив, как пригожая девица по весне: Ляйпциг он милостиво оставил Лейпцигом, а со Шпейером поблажки не дал, записав Шпайером.

Про даты, скачущие туда-сюда, из 1827 в 1960, мы ворчать не станем — это работа редактора, но литературность перевода в целом просто зашакаливает. Вальтер Гёрлиц был заслуженным историком, вероятно умевшим складывать слова в предложения таким образом, чтобы читатель не ломал голову над тем, какую мысль хотел донести автор. Лисогорский же перевел книгу так, что будто ее писал измученный скубент-литнегр. За ночь. Пьяным.

Рискну предположить, что при написании этого текста (большой палец и небольшой айфон) случилось больше интеллектуальных усилий, нежели за все то время, пока переводчик Лисогорский насиловал книгу Гёрлица. Встретите этого маньяка в Москве или на Варварской — переходите на другую сторону улицы.

Человек в генеральской двууголке задумчиво стоял у окна. Его мундир напоминал бежавшим из Франции о королевской армии, но в прежние времена они ни за что не узнали бы этого лица. Теперь же о нём судачил Париж — поверхностный, суетливый, вечно спешащий куда-то город. За последние десять лет изменилось всё.

Генералу было приятно вспомнить эти годы. Кем он был до революции? Житель острова, не интересного никому, кроме сброда алчных торгашей. Образованный человек, будто насмешкой судьбы помещённый в косную, почти варварскую среду своих соплеменников. Ни прошлое его семьи, ни перспективы настоящего не обещали того взлёта, что начался вскоре после перестрелки у Вальми.

Поверхностные, глупые люди — завистники! — на всех углах толкуют о везении, о необыкновенной лёгкости, с которой якобы выстраивались его военная карьера и политическая биография. Нет ничего более далёкого от правды. Безвестным офицером встретил он порождённый падением Бурбонов вихрь: мало было научиться одерживать победы, нужно было ещё и уцелеть среди интриг.

Надо было яриться вместе с жаждущими крови якобинцами, уметь едва заметно внушить надежду монархистам, убедить республиканцев в том, что он не Цезарь, не Кромвель. Один неверный шаг — и ты мигом окажешься среди тех, кто успел уже потерять слишком рано высунувшуюся голову. Но он всегда умел выжидать, всегда умел смирять свой бешеный — о, он знал это! — нрав.

Комиссары, министры, дипломаты — все они считали его простачком, поднятым волной революции. А он тем временем из сброда создал преданную себе армию, он приучил её к победам, он показал всем, что потери не имеют для него большого значения. (И свои, и чужие.) Важно, чтобы поступления всегда превышали потери — вот и весь секрет. Они называли это безжалостностью, он — математикой.

И он победил. Победил армии монархической Европы, совершенно неподготовленные к той войне, что он повёл с ними. Победил тех соотечественников, что отказывали ему в политических талантах. (Одолеть их было особенно приятно.) А победив — подчинил себе. Из разорванной революцией, разорённой междоусобицей земли он создал государство, какого ещё не видел мир.

Да — его называют узурпатором, тираном. Говорят, что, прямо не назвавшись королём, он присвоил себе королевские права: пожизненное правление, выбор преемника, статус первого законодателя. Говорят, что он преследует инакомыслие, что жесток с противниками, что предпочтет залить страну кровью, но не уступить власти. Лицемеры! Будь их воля, они увезли бы его подальше от дома и сгноили под арестом, не запачкав рук убийством.

Но он не таков. Если ради высшего блага надо будет сделать грязную, кровавую работу — что ж, так тому и быть. Главнокомандующий и генерал-губернатор Сан-Доминго, генерал Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр поправил двууголку и тихо отошёл от окна. На изящном столике, доставшемся его резиденции из дома какого-то плантатора, лежало донесение о высадке французов у Форт-Дофина.

(с)

Военные каналы продолжают возмущаться попытками государства оправдать блокировку «Телеграма».

...

Шла уже вторая неделя с начала блокировки телеги, а военкурвы продолжали делать вид, что не понимают очевидных вещей. Это сложно, но учитывая уровень аудитории — допустимо. 

(Ну, некоторые, вроде «Филолога в засаде» и ему подобных недоумков, наверное искренне не понимают: ведь они с Путиным делают одно дело, так почему же?..)

Между тем, ларчик открывался настолько просто, что смешно и писать. Владимиру Владимировичу абсолютно — т.е. вообще — похуй на то, сколько святой скотинки издохнет на фронте из-за блокировок.

Это вполне допустимая жертва, приносимая ради укрепления внутренней стабильности, сиречь окукливания России по всему периметру. Телегам оставят для европейцев, умы, сердца и слезные железы которых имеют для Кремля некоторое практическое значение.

Дорогим же россиянам, в бессчетный раз оказавшимися дешевыми, Владимир Владимирович доброжелательно машет ладошкой и говорит:

— Хуй.